Эмиль Сокольский

Александр Мелихов о «Поднятой целине» (2)

«А тут как раз подоспел долгожданный второй том «Поднятой целины». Я проглотил его залпом и был потрясен коварством автора: как так можно разом истребить Давыдова и Нагульнова, с которыми сроднилась целая страна?.. Я все перечитывал и перечитывал «Нагульнов умер мгновенно», «Нагульнов умер мгновенно» — словно надеясь с разгону выскочить из этой ловушки… Однако пришлось смириться. И я с неким даже удовлетворением прислушивался к разговорам взрослых, что Шолохов-де просто не знал, что делать с героями. Повторяли еще и слова из какой-то критической статьи: Щукарю надо было дать укорот, но для меня-то именно Щукарь был главной отрадой.
Когда «Поднятая целина» в 1960 году получила Ленинскую премию, пошли и более злые разговорчики: Шолохова, мол, наградили за то, что после «Тихого Дона» он ничего стоящего не написал. И в день получения паспорта я первым делом уселся за «Тихий Дон», уже готовый дать отпор, который именно поэтому давать не пришлось.
А через пять минут я и вовсе забыл о всяческой суете: мир, в который я погрузился, с первых же строк ожил, задышал, запАх. И возникла в нем откуда ни возьмись маленькая, закутанная в шаль турчанка, и вот уже против нее стягивается толпа: «Тяни ее, суку, на баз!», и вот ее странноватый муж Прокофий Мелехов уже разваливает до пояса тяжелого в беге батарейца Люшню…
И все. И уже не вырваться. Ты околдован навеки. Даже на неприличных местах неохота задерживаться – очень уж там все доподлинное. Вот отец Аксиньи, пятидесятилетний старик, связал ей руки, и не чем-нибудь – треногой, а потом изнасиловал. И слово-то вроде смущающе-возбуждающее, а отталкивает — очень уж настоящие – паскудные! — бормочет слова старый урод: «Убью, ежели пикнешь слово, а будешь помалкивать — справлю плюшевую кофту и гетры с калошами». Но и убивают его так страшно, что испытываешь не злорадство, а ужас: на глазах у Аксиньи брат отцепил от брички барок, ногами поднял спящего отца, что-то коротко спросил у него и ударил окованным барком старика в переносицу. Потом вместе с матерью бьют его полтора часа, смирная престарелая мать исступленно дергает на обеспамятевшем муже волосы, брат старается ногами… Хочется вместе с Аксиньей забраться под бричку и, укутав голову, молча трястись. Еще потом избитый жалобно мычит, глазами отыскивает спрятавшуюся Аксинью, а из оторванного уха стекает на подушку кровь...
М-да, эта штучка оказалась посильнее Фауста Гете. От этого мощного трагического мира было буквально не оторваться – хотелось вглядываться в него снова и снова, хотя каждый персонаж, раз явившийся при первом погружении, оживал навеки – огромный Христоня, безбородый Аникушка, калмыковатый Федот Бодовсков, однорукий Алешка Шамиль, первый на хуторе кулачник…
И все они погибли, целое мироздание, целая Атлантида… Многокрасочная, бурлящая… Как меня возмущало, что Степана Астахова с его могучими вислыми плечами в фильме Герасимова играет какой-то шибздик; правда, и реальный Дон далеко не дотягивал до той почти сказочной реки, которая нам грезится сквозь магический кристалл великого романа!
Вроде гоголевского Днепра…
Советская критика не раз и с полным основанием упрекала Шолохова, что большевистские деятели далеко не так ослепительно ярки, как казаки, — но этот контраст оказал уж и не знаю, сознаваемый ли самим Шолоховым устрашающий эффект: многоцветная клубящаяся вселенная поглощается чем-то серым и неумолимым.
Ведь в искусстве кто прекрасен, тот и прав, а может ли какой-нибудь Штокман или Бунчук с его Анкой-пулеметчицей выстоять против Григория Мелехова с его Аксиньей! Я влюбился в него раз и навсегда. Вислый коршунячий нос, пять с половиной пудов весу, гордость, бесстрашие, справедливость, доброта… Вот он держит на ладони перерезанного утенка, вот цепенеет над телом зарубленного им в горячке боя солдата, вот холодно играет своей и чужими жизнями на фронте, вот дает отпор разгорячившемуся генералу Фицхелаурову: ежли вы, ваше высокоблагородие, спробуете тронуть меня хоть пальцем, зарублю на месте (цитирую по памяти, как прочлось лет сорок назад). Вот он, лихой влюбленный парень, шепчет мокрой Аксинье в слежалом сене: «Волосы у тебя дурнопьяном пахнут» — а вот он уже сединой порубанный роет шашкой могилу своей пожизненной любви…
«Хоронил он свою Аксинью при ярком утреннем свете. Уже в могиле он крестом сложил на груди ее мертвенно побелевшие смуглые руки, головным платком прикрыл лицо, чтобы земля не засыпала ее полуоткрытые, неподвижно устремленные в небо и уже начавшие тускнеть глаза. Он попрощался с нею, твердо веря в то, что расстаются они ненадолго...
Ладонями старательно примял на могильном холмике влажную желтую глину и долго стоял на коленях возле могилы, склонив голову, тихо покачиваясь.
Теперь ему незачем было торопиться. Все было кончено.
В дымной мгле суховея вставало над яром солнце. Лучи его серебрили густую седину на непокрытой голове Григория, скользили по бледному и страшному в своей неподвижности лицу. Словно пробудившись от тяжкого сна, он поднял голову и увидел над собой черное небо и ослепительно сияющий черный диск солнца».
В ту пору моим кумиром был Ремарк, «Три товарища», и я не понимал, почему меня так тянет перечитывать трагические сцены: «Потом настало утро, а ее уже не было»… Правда, ослепительный диск солнца – это была поэзия неизмеримо более гениальная, ибо поэзия – это вовсе не текст, разбитый на строчки, а энергия, преображающая ужас в красоту.
Красота же – наиважнейшая из сил, защищающих нас от ужаса и бессмысленности бытия. Работая с несчастными, пытавшимися добровольно уйти из жизни, я убедился, что убивает не просто несчастье, но ощущение ничтожности этого несчастья – страдание, соединенное с унижением. И тот, кому удается создать красивый образ своего горя, уже наполовину спасен. А потому поэзия не просто развлекает нас, позволяет приятно проводить время – она спасает нам жизнь.
Искусство выстраивает иллюзорный мир, в котором можно – что бы вы думали? – жить! Конечно, наиболее приятным образом обустраивают этот мир чистые сказки, изображающие человека могущественным, бессмертным, находящимся под защитой высших сил, но эта святая простота с такой очевидностью противоречит реальности, влечет за собою столь ужасные расплаты, что наслаждаться ею человек способен лишь в пору младенческой наивности. И потому самым утонченным изобретением в искусстве – искусстве нашей духовной самообороны оказалась трагедия: она не только признает все ужасы мира, но даже намеренно их концентрирует – однако изображает человека среди этих ужасов красивым и несгибаемым. Пробуждая в нас гордость, а следовательно, и силу. Да, мы беспомощны перед мировым хаосом – но зато до чего прекрасны!
Григорий и Аксинья, на мой взгляд, не менее прекрасны, чем Ромео и Джульетта, но при этом прямо-таки физически ощутимы. Мы их ощущаем с такой наглядностью, словно прожили с ними целые годы – и убедились, что они далеко не святые, не идеальные бесплотные призраки, а самые настоящие живые люди, вроде нас самих, – способные на раздражение, измену – но и на верность, раскаяние… И если любовь все-таки побеждает эти человеческие, слишком человеческие страсти, значит песни о любви вовсе не сказка, значит и мы способны возвыситься до чего-то подобного?..»

Продолжение следует

Эпос о Гильгамеше (статья И. М. Дьяконова). Часть 5

Начало изучению эпоса о Гильгамеше14 положил выдающийся ассириолог-самоучка Джордж Смит, который обнаружил в 1872 г. среди клинописных таблеток Британского музея (составлявших когда-то библиотеку ассирийского царя Ашшурбанапала) описание потопа из Таблицы XI древнего эпоса. Находка эта вызвала сенсацию, и Смит был командирован одной английской газетой в Ниневию, где ему удалось найти еще фрагмент этой же таблицы.

Collapse )

Эпос о Гильгамеше (статья И. М. Дьяконова). Часть 4

Древний материал мифов и легенд в аккадской поэме был использован по-новому.

С точки зрения мифологии содержание поэмы разъяснялось в ряде исследований. Не представляет, по-видимому, сомнения, что образы Гильгамеша и Энкиду (в фольклоре называвшихся часто «родными братьями» или «близнецами») — это образы солнечного и лунного божеств, принявших также черты духов плодородия. На характер героев как божеств Солнца и Луны указывает связь в изобразительном искусстве Гильгамеша со львом, а Энкиду — с быком (бык — лунное животное в шумерской мифологии), смертность Энкиду и бессмертие (не в поэме, но в мифе) Гильгамеша и т. д. Характерно, что Гильгамеш постоянно связан с богом Солнца — Шамашем. Путешествие Гильгамеша за вечной жизнью — это подземное путешествие Солнца (в образе мертвеца Гильгамеш проходит ворота заката Солнца, идет через темное подземелье, переправляется через воды смерти, — ср. лодочки, которые клали в ранние шумерские погребения). Все время подчеркивается, что этим путем ходил один только Шамаш. Если Шамаш — судья небес и земли, то Гильгамеш в мифе — судья преисподней.

Collapse )

Эпос о Гильгамеше (статья И. М. Дьяконова). Часть 3

Один из типов эпоса — это и с т о р и к о - г е р о и ч е с к и й. Предметом его являются подвиги царей-полководцев; содержание их реалистично в том смысле, что фантастический элемент отсутствует совсем или очень мало вводится; можно предположить, что это — дружинный эпос, первоначально складывавшийся в непосредственном окружении самого полководца.

Collapse )

Эпос о Гильгамеше (статья И. М. Дьяконова). Часть 2

Само собой разумеется, в этой глубокой древности религиозные и магические верования не могли не пронизывать всего мышления шумеров и аккадцев. Перед лицом грозных природных явлений — палящего зноя, выжигающего всё живое, зимнего холода, разливов рек, бурь, — и прежде всего перед неизбежностью болезней и смерти, которую нельзя отвратить ни культовыми действиями, ни добродетельной жизнью, перед лицом не менее грозных общественных явлений — разорения, социальной несправедливости, войны — древний человек был бессилен, бессилен не только бороться, но и объяснить происходящее.

Collapse )

Эпос о Гильгамеше (статья И. М. Дьяконова). Часть 1

Эпос о Гильгамеше (статья И. М. Д ь я к о н о в а)

Эпос о Гильгамеше — величайшее поэтическое произведение древневосточной литературы. Он представляет интерес для читателя нашего времени не только как высшее достижение художественно-философской мысли одной из первых цивилизаций мира и как древнейшая из известных нам крупных поэм (она старше «Илиады» более чем на тысячу лет). Особый интерес легенды о Гильгамеше заключается также и в том, что ее развитие можно проследить на протяжении длительного времени, так как до нас дошли записи эпических песен, посвященных этому герою, отстоящие друг от друга на полторы тысячи лет. Возможность изучить развитие эпического произведения на протяжении веков, разумеется, очень важна для теоретического исследования эпической поэзии вообще.

Collapse )

«Нам непременно кто-то гадит, то немец, то поляк»

«...В самом конце XIX — начале ХХ века, однако, картина резко меняется: гоголевского француза внезапно вытесняет ранее не встречавшаяся «англичанка», что придает формуле не литературный, а простонародный оттенок, поскольку в народе англичанкой называли королеву Викторию и — метонимически — Великобританию. А. Н. Энгельгардт в своих письмах «Из деревни» зафиксировал такое словоупотребление в середине 1870-х годов, в связи со слухами о предстоящей войне:

О войне стали поговаривать уже давно — года три-четыре назад. Носились разные слухи, в которых на первом месте фигурировала «англичанка».

Потом стали говорить, что будет набор из девок, что этих девок царь отдает в приданое за дочкой, которая идет к англичанке в дом. Девок, толковали, выдадут замуж за англичан, чтобы девки их в нашу веру повернули.
< … > Слухи о войне упорно держались в народе — о войне с англичанкой. Как ни нелепы были эти слухи и рассказы, но общий смысл их был такой: вся загвоздка в англичанке. Чтобы вышло ­что-нибудь, нужно соединиться с англичанкой, а чтобы соединиться, нужно ее в свою веру перевести. Не удастся же перевести англичанку в свою веру — война...»

https://lenta.ru/articles/2020/03/22/mems/

Айн Рэнд. Обобществление прав

Права – это моральный принцип, определяющий взаимоотношения людей в обществе. Подобно тому, как человек нуждается в моральном кодексе, чтобы выжить (действовать, выбирать правильные цели и достигать их), так и общество (группа людей) нуждается в моральных принципах, чтобы построить социальную систему, которая согласовывалась бы с природой человека и условиями, необходимыми для его выживания.

И подобно тому, как человек может закрыть глаза на реальный мир и действовать под влиянием сиюминутных прихотей, но при этом быть неспособным достичь ничего, кроме саморазрушения, – так и общество может игнорировать реальность и установить систему, управляемую слепыми прихотями своих членов или своего лидера, наиболее влиятельной в данный момент группы граждан, случайного демагога или постоянного диктатора. Однако такое общество будет неспособно достичь ничего, кроме власти грубой силы и состояния прогрессирующего саморазрушения.

Collapse )

Айн Рэнд. Строители монументов

То, что когда-то было явлено нам в качестве идеала, стало теперь скелетом в лохмотьях, дергающимся на ветру над миром, как огромное пугало; но у людей недостает мужества взглянуть вверх и увидеть ухмыляющийся череп под кровавыми тряпками. Этот скелет – социализм.

50 лет назад еще можно было как-то объяснить (но не оправдать) всемирное распространение веры в то, что социализм – это политическая теория, построенная на доброй воле и направленная на достижение благополучия людей. Сегодня эту веру уже нельзя рассматривать как невинное заблуждение. На каждом континенте Земли нашлись государства, испытавшие социализм на себе. В свете полученных результатов пора задать защитникам социализма вопрос об их мотивах.

Collapse )